Привет. Я Даша, ответственная за Журнал и другие коммуникации type.today. Хочу рассказать одну историю, которая меня долго не отпускает. Она про дизайн, хотя на первый взгляд может показаться, что это не так.

Одним майским утром — кажется, это был мой день рождения — мы с редактором Артёмом открываем имейл, которого ждали несколько месяцев. В нём — материалы из архивов КГБ, связанные с Норильским восстанием заключённых 1953 года. Мы с Артёмом собираем про него лонгрид. Внутри — низкого качества сканы тёмных, мутных фотографий с уликами. Всё целиком излучает вибрации второсортного криповатого сериала с Netflix. Вот только изображённые здесь факты — настоящие.

Жизнь в Норильске сложная сама по себе. Большую часть года — зима, морозы достигают минус пятидесяти градусов, сорок пять дней в году — полярная ночь. Условия содержания заключённых в Норильском трудовом лагере, как и во многих местах лишения свободы системы ГУЛАГ, пыточные. В Горлаге, специальном подразделении для содержания политических заключённых, — особенно тяжёлые. Весной 1953 года ситуация накаляется. И без того суровые охранники в напряжении из-за того, что политических заключённых не коснулась объявленная после смерти Сталина амнистия, и высока вероятность волнений. К тому же общая нервозность высокого начальства, которое после кончины «вождя» небезосновательно беспокоится не только за своё положение, но и за жизнь, передаётся по цепочке вниз конвоирам. У последних, вероятно, сдают нервы: они усиливают пытки и начинают расстреливать заключённых. К лету разгорается восстание, продлившееся невероятные два месяца.

Восстание было подавлено. Но оно послужило стимулом для целой череды восстаний в других лагерях, что в результате привело к пересмотру всей пенитенциарной системы.

Немного отойдя от трепета первооткрывателя, свойственного нашему делу, — ведь мы с Артёмом вообще самые первые люди, которые видят эти изображения после кгбшников и работников архивов! — и справившись с комом в горле (который неизбежно возникает после облучения такой дозой вещественных доказательств насилия), я понимаю, что вижу на этих фотографиях ещё кое-что, чего совсем не ожидала увидеть. Я вижу типографику.

Для связи с жителями Норильска и между отделениями лагеря восставшие использовали бумажных змеев. К ним ватным шнуром прикрепляли листовки. При запуске шнур поджигали, в точно рассчитанное время он перегорал, и листовки рассыпались. Для создания листовок использовались самодельные печатные формы. Тексты на них сами по себе вызывают у меня оцепенение. Дальше я понимаю, что в этих листовках есть дизайн. Они красивые. Находясь в обстоятельствах, трудно совместимых с жизнью, человек аккуратно укладывает текст, расставляя отступы в местах смысловых акцентов, и каждый раз с особым изяществом располагает подпись: «Каторжане Горлага».

Другой способ коммуникации — плакаты и транспаранты — вызывает у меня ещё более сложные чувства. Вероятно, человек, который их делал, очень хорошо владел техникой плакатного пера. Тексты, содержащие требования о прекращении пыток, выглядят как афиши сельского кинотеатра. Находясь в отчаянной ситуации, человек находил в себе силы оставаться профессионалом, подбирать разные стили под разные части фразы и мастерски выводить росчерки в словах «гуманность» и «справедливость». Несоответствие внешнего вида содержанию и обстоятельствам, в которых были созданы эти изображения, заставляет меня вновь и вновь вглядываться в эти страшные фотографии.

Сейчас, когда чуть ли не каждый новый бутерброд в городской кофейне требует своего собственного логотипа, хоть сколько-нибудь серьёзное сообщение рука тянется набрать шрифтом Times New Roman, на листе А4, в стандартных вордовских полях и выключкой по левому флагу без переносов. Каждый раз, когда я борюсь с этим искушением, я вспоминаю человека, о котором ничего не знаю. Того, кто в экстремальных условиях, чертя слова «Нас расстреливают и морят голодом» — про себя в данный момент! — бережно компенсировал заниженную талию в А завышенной талией в Е.

Дарья Яржамбек главный редактор type.today